11.12.2010      65      Комментарии к записи «Я прижму природу к трепетному сердцу…»: пейзаж в духовной лирике А.Хомякова отключены
 

«Я прижму природу к трепетному сердцу…»: пейзаж в духовной лирике А.Хомякова


Ничипоров И. Б. Пейзаж органично входит у Хомякова в сферу его психологической, интимной поэзии, отражая тончайшие нюансы лирического переживания. В такой ипостаси предстают образы природы в стихотворении "Молодость" (1827), построенном как романтическое по духу дерзостно-восторженное воззвание лирического героя к природной – небесной и земной беспредельности: "Небо, дай мне длани // Мощного титана!"[1] . Сугубо личностное оказывается здесь в органичном взаимопроникновении со вселенским. В порыве религиозно-мистического озарения герой ощущает свою равновеликость природному мирозданию, что на уровне поэтики художественного пространства отражается в переосмыслении реальных пропорций картины мира:

Я схвачу природу

В пламенных объятьях;

Я прижму природу

К трепетному сердцу…

Мощь жизнепорождающей стихии природы, причастной своим "вечным бореньем" и "пламенной жизнью" вечности, становится вместилищем страстных сил бурлящей юности. Мотив неустанно движущейся жизни создает здесь необычную для поэтической традиции динамическую перспективу видения земного и особенно небесного бытия, где "звезды в синей тверди // Мчатся за звездами…". Динамика микро- и макрокосма запечатлена здесь в энергии стиховой ткани: в подвижном ритме коротких строк, яркой цветовой гамме, а также в звуковой инструментовке – с явным преобладанием открытых напевных гласных и сонорных согласных:

Небо, дай мне длани

Мощного титана:

Я хочу природу,

Как любовник страстный,

Радостно обнять.

Жажда наполнить душу живительными ритмами бытия Божьего природного мира подчас обуславливает в стихотворениях Хомякова тенденцию к стиранию субъектно-объектных граней в отношениях личности и мироздания. Так, в стихотворении "Желание" (1827) императив духовной целостности предопределяет то, что развитие лирического переживания сопряжено с устремленностью героя к "перевоплощению", участному "вживанию" в многообразные лики природы – от небесных светил до "стеклянной зыби" земных вод. В сопоставлении со стихотворением "Молодость", здесь явлено большее разнообразие проявлений природы, которые могут выражаться в движениях как страстных, бурных, так и в плавно скользящих, умиротворенных, что на лексическом уровне стихотворения передается богатством семантического потенциала глагольных форм: "разлиться в мире", "с солнцем в небе течь", "скользить по плещущей волне", "буйным ветром разыграться", "пространство неба обтекать"…

В более позднем "Ноктюрне" (1841), органично вписывающемся в традицию медитативной лирики, развитую в творчестве Жуковского, Тютчева, постигается глубинная диалектика "роптанья" и мудрого покоя природы, которая, проецируясь на законы душевной жизни, художественно раскрывает единство земного и небесного, человеческого и природно-космического. В системе характерных для романтизма образов и ассоциаций – "неба как моря", "бездны небесной и бездны морской", тишины, "далекого берега" – прорисовываются грани сокровенного общения лирического "я" с дремлющим ночным космосом. Венцом этого общения становится обретение душой детской чистоты и открытости горнему миру, что привносит в нее духовное трезвение и сосредоточенность, способность приблизиться к незамутненному преломлению Божественной первозданности: "Вечное небо гляделось бы в ней // Со всеми звездами…".

Созвучен тютчевской лирике поэтический интерес Хомякова к изображению переходных состояний природы, ассоциирующихся с антиномиями душевного мира. На подобных параллелях строится в его лирике ряд пейзажно-психологических элегий. В поэтической миниатюре "Заря" (1825) аллегорическая пейзажная зарисовка этого явления, Промыслительно "поставленного Богом" в качестве "вечной границы… меж нощию и днем", переходит в прямое обращение к одушевленной природе, содержащее религиозно-философское прозрение неизбывной в своем трагизме двойственности человеческой сущности:

Заря! Тебе подобны мы –

Смешенье пламени и хлада,

Смешение небес и ада,

Слияние лучей и тьмы.

А в "Элегии" (1835) композиция и система пейзажных мотивов, примечательная, в частности, оригинально найденным образом-олицетворением ("И землю сонную луч ме
сяца целует"),  запечатлели психологический параллелизм предрассветной природы и переливов душевных переживаний, в которых ночные тревоги и смятение, порожденные удаленностью от Бога света, превозмогаются силами света и открытием новых горизонтов духовного самоосмысления:

Готовая к борьбе и крепкая как сталь,

Душа бежит любви, бессильного желанья,

И одинокая, любя свои страданья,

Питает гордую безгласную печаль.

Пейзажные образы обретают в поэтическом творчестве Хомякова религиозно-философскую значимость, представая как средоточие и выражение молитвенных импульсов лирического "я".

Пейзаж-молитва рисуется в стихотворении "Поэт" (1827), образный ряд которого построен на соприкосновении вселенского, звездного простора, преисполненного Божественным славословием ("Все звезды жизнью веселились // И пели Божию хвалу"), и человеческого существования, чающего преодоления своей конечности. В планетарной, насыщенной философскими раздумьями пространственной перспективе приоткрывается глубина религиозного осмысления трагедийной отторгнутости земного греховного мира от Божественного всеединства:

Одна, печально измеряя

Никем не знанные лета,

Земля катилася немая,

Небес веселых сирота…

Кульминацией стихотворения становится настоянное на сокровенном Богообщении творческое озарение души художника, способной, слагая "Богу гимн" и впитывая в себя тайну Его небесного бытия, превозмочь сиротскую отчужденность земного от горнего: "И дал земле он голос стройный, // Творенью мертвому язык".

Достигаемый силой художнической интуиции прорыв к созерцанию природы в ее первозданной, послушной Божественной воле, "как в первый день творенья", целостности живописуется в стихотворении "Степи" (1828), а стихотворения "Видение" (1840), "Ночь" (1854), "Звезды" (1856) объединены изображением ночной космической беспредельности. "Хоры звезд", подобных "лампаде пред иконой", "горящие… бездны синие"  образуют сферу таинственного соприкосновения лирического "я" с Творцом, с гармонизирующими его внутреннее устроение ангельскими силами. Сквозными становятся здесь формы прямого обращения к душе как собственной, так и "спящего брата" – участника эстетического переживания – с призывом к духовному трезвению:

И полный сил, торжественный и мирный,

Я восстаю над бездной бытия…

Проснись, тимпан! проснися, голос лирный!

В моей душе проснися, песнь моя!

Образ ночи имеет в данном контексте и аксиологическую окрашенность, воплощая не только природную бесконечность, но и греховную помраченность внутреннего мира, запутавшегося в "сетях ночных обманов" и жаждущего преображения "сердца дремлющей мглы".

Высветление вселенского в индивидуальном осуществляется в стихотворениях Хомякова через углубление в природу как в сокровенный текст Божьего послания человеку, запечатленный в "мыслях" звездного мира. В стихотворении "Звезды" значима в этом плане "книжная" метафорика. В пространстве "горнего мира", пройдя путь внутреннего очищения, герой прозревает письмена евангельского свидетельства о Христе:

Ты вглядись душой в писанья

Галилейских рыбаков –

И в объеме книги тесной

Развернется пред тобой

Бесконечный свод небесный…

А в стихотворении "По прочтении псалма" (1956) композиционный центр образует обращенный к человеку Божий глас, который возвещает истинный смысл как "бесконечности небес", "утробы скал", так и земной человеческой стези: "Мне нужен брат, любящий брата, // Нужна мне правда на суде".

Аксиологически весомая динамика философского пейзажа прочерчивается в "Вечерней песни" (1853), этом поэтическом молении героя о прозрении своего пути, нераздельного и неслиянного с путями пребывающего в неустанном движении "солнца святого" и горней Вселенной в целом: "Господи, путь наш меж камней и терний, // Путь наш во мраке…Ты, свет невечерний, // Нас осияй!..". В стихотворении же "Старость" (1827) в подвижном образе мира, "вос��рявшег�� из кол��бели", з��езд, "ст��ойно полетевших в небесной синей высоте", обозревается разомкнутая в вечность панорама вселенской истории, внутренне имманентная исканиям "утомившейся в обманах" души:

Придет ли час, когда желанья

В ее замолкнут глубине

И океан существованья

Заснет в безбрежной тишине?

Пейзажные образы в лирике Хомякова выводят и
на осмысление духовно-нравственных и эстетических аспектов художественного творчества, его почвенной сердцевины, поэтически переданной в стихотворении "Две песни" (1831):

…то песнь родного края

Протяжная, унылая, простая,

Тоски и слез и горестей полна…

По принципу притчевого параллелизма построено стихотворение "Жаворонок, орел и поэт" (1833), где "надоблачный размах крыл" небесных птиц являет искомую духовную высоту художника в отношении постигаемого им мироздания. Во "Вдохновении" (1828) образная ассоциация поэта с растущим "средь Аравии песчаной" древом, которое источает "росу благоуханья", когда  "рука пришельца… его глубокой раной просечет", – служит утверждением подлинного творчества как жертвенного подвига, ведущего к катарсическому просветлению сердца творца. А в стихотворении "Труженик" (1858) элегические картины крестьянского труда, образ преодолевающего утомление и соблазняющие мечты о "дубравах" и "звонком ручье" пахаря подготавливают во взволнованный лирический монолог поэта, молитвенно обращенный к Богу и заключающий осознание императива труднического, самозабвенного отношения к Божьему миру и ко внемлющим художественному слову людским душам:

Не брошу плуга, раб ленивый,

Не отойду я от него,

Покуда не прорежу нивы,

Господь, для сева Твоего.

Образ природного космоса становится у Хомякова и ядром гражданско-патриотической лирики, являя свою бытийную укорененность в глубинах национального духа.

Стихотворение "Ключ" (1835) построено на развернутом метафорическом уподоблении и рисует Россию в образе "тихого, светлого", потаенного до определенного исторического рубежа животворящего ключа, которому велением Высшего Промысла суждено, как верит поэт, переродиться в полноводную реку, утоляющую "духовную жажду" многих "чуждых народов". Активное присутствие лирического "я" проявляется здесь в его проникновенном обращении к стихии родной земли как прообразу скрытых от "людских страстей" "кристальных глубин" души,  которые он стремится сберечь от внешних бурь. Величие и просветляющая сила патриотического чувства выражается здесь в одическом стиле, мажорной цветовой гамме, выдержанной в серебряно-лазурных и солнечных тонах:

И солнце яркими огнями

С лазурной светит вышины,

И осиян весь мир лучами

Любви, святыни, тишины.

Раздумья о значительности будущей исторической миссии России как центра православного славянства наполняют пейзажные образы в стихотворениях "Мечта" (1835), "Киев" (1839). В первом из них циклические законы бытия природы, проявляющиеся, в частности, в движении небесного светлила, ассоциируются с ритмами истории и интуициями о духовном кризисе западноевропейской цивилизации: "Ложится тьма густая // На дальнем Западе, стране святых чудес…". Именно в христианской культуре "дремлющего Востока" поэт усматривает залог торжества "пламенного светила" веры, просвещающего "мертвенный покров" механистичной цивилизации. Культурно-исторический и даже политический смысл обретает целостная пейзажная картина в стихотворении "Киев" (1839). Мощь этого национального природно-культурного единства подчеркивается изображением беспредельности географического пространства – от "Киева над Днепром" до "старого Пскова" и "верха Алтая", от "Ладоги холодной" до "Камы многоводной"… Осмысление судеб западных земель Украины ("Братцы, где ж сыны Волыни? // Галич, где твои сны?") сквозь призму притчи о блудном сыне привносит в поэтическое раздумье о "святом лоне" Отчизны напряженно-драматические ноты:

Пробудися, Киев, снова!

Падших чад своих зови!

Сладок глас отца родного,

Зов моленья и любви…

Таким образом, природный мир в поэзии Хомякова явился средоточием сокровенных граней лирического переживания, интуиций об исторических судьбах России на перекрестии Востока и Запада. В многообразии земных и небесных пейзажей, в художественном взаимопроникновении конечного и беспредельного поэт-мыслитель провидел пути Божественного преображения тварного естества, его приобщения к вечности. Природное бытие, запечатленное в синтезе элегически-напевных и одических, ораторских интонаций, образует у Хомякова и сферу таинственного Богообщения, и пространство, где развертывается масштаб ищущей религиозно-нравственной, культурно-

исторической мысли лирического "я".

Приме
чания

1.Тексты произведений Хомякова приведены по изд.: Хомяков А.С. Стихотворения и драмы. Л., Сов. писатель, 1969; Хомяков А.С. Стихотворения. М., Текст, 2000.

Рекомендуем почитать ►
Романтическая фантастика в поэме Лермонтова «Демон»

Об авторе: dimasey