12.12.2010      4      Комментарии к записи Ф. И. Тютчев: Россия и Европа отключены
 

Ф. И. Тютчев: Россия и Европа


Зверев В. П. Известно, что судьба Ф.И. Тютчева неординарна и, можно даже сказать, необычна для русского писателя: почти 22 года из неполных 70 лет жизни он провел за границей (в основном в Германии и Италии, с выездами во Францию, Грецию, Чехию) в связи со своей дипломатической службой, притом это захватило возраст (с 18 до 40 лет), наиболее плодотворный для развития творческой личности. Федор Иванович был женат дважды и оба раза на иностранках: с 1826 по 1838 год на Элеоноре Петерсон, урожденной Ботмер (1799–1838), а после ее смерти с 1839 года до конца своей жизни на Эрнестине Дёрнберг, урожденной Пфеффель (1810–1894). Все это говорит о том, что Тютчев знал жизнь Западной Европы не понаслышке и не как праздный путешественник – она глубоко вошла в его судьбу, в бытовое и общественное повседневное существование. Первый биограф поэта, его зять И.С. Аксаков отмечал: "<…> по своим привычкам и вкусам он был вполне "европеец", и европеец самой высшей пробы, со всеми духовными потребностями, воспитываемыми западною цивилизацией. Удобства и средства, доставляемые заграничным бытом для удовлетворения этих потребностей, были ему, разумеется, дороги. Его не переставала также манить к себе, по возвращении в Россию, роскошная природа Южной Германии и Италии <…>"[1].

Тем не менее личная жизнь поэта имела и глубинно-таинственный российский контекст, представляя собой весьма сложное переплетение "роковых страстей" в его душе ("как бы двойное бытие"). Свидетельством тому может служить "последняя любовь" к Елене Александровне Денисьевой (1826–1864), вписавшаяся пространной страницей в судьбу Федора Ивановича. Эта "блаженно-роковая" любовь, начавшаяся в июле 1850 года, продолжалась до преждевременной кончины Елены Александровны в августе 1864 года, и было у Тютчева от этого гражданского брака трое детей (Федор, Елена и умерший в младенчестве Николай), как трое и от первого (Анна, Дарья, Екатерина), и от второго (Мария, Дмитрий, Иван) законных.

Нужно сказать, что переплетение российских и западноевропейских биографических линий в жизни Тютчева имеет свой определенный мистический смысл и выходит за рамки внешней канвы событий. Может быть, поэтому наш современник дипломат, чрезвычайный и полномочный посол, представитель министерства иностранных дел России в Санкт-Петербурге Виктор Алексеевич Лопатников замечает: "Федор Тютчев – одна из духовных вершин XIX века. Индивидуальность Тютчева, его судьба, несмотря на то, что о нем написано немало статей и книг, до сих пор остается одной из загадок русской жизни"[2]. О сложности понимания не только житейских поступков поэта, но и сокровенного смысла его сочинений свидетельствует хотя бы тот факт, что, издавая "публицистические произведения" Федора Ивановича, Б.Н. Тарасов был вынужден к ста страницам русского перевода тютчевских текстов, написанных по-французски, дать развернутые комментарии на трехстах.

Относя к публицистике такие сочинения Тютчева, как "<Письмо русского>", адресованное редактору аугсбургской газеты "Allgemeine Zeitung" ("Всеобщая газета") доктору Густаву Кольбу и опубликованное в ней 21 марта 1844 года, последовавшее за ним второе письмо доктору Густаву Кольбу, получившее название "Россия и Германия" (лето 1844), "<Записка>", направленная императору Николаю I (по всей вероятности, в первой половине 1845 года), "записка" "Россия и Революция" (12 апреля 1848), статья "Римский вопрос" (1849), "черновые материалы" для незавершенного трактата "Россия и Запад" (1848–1849), "<Отрывок>" (13 сентября 1849), непосредственно примыкающий к этому трактату, и "Письмо о цензуре в России" (ноябрь 1857), Б.Н. Тарасов называет их автора мыслителем, который "неповторимо и органично" сочетает "злободневное" и "непреходящее" и оценивает "острые проблемы современности sub speciae aeternitatis (под знаком вечности – лат.), в контексте первооснов человеческого бытия и "исполинского размаха" мировой истории". "В историософской системе поэта мир относительного (государственного, общественного или идеологического) подчинен миру абсолютного (религиозного), – отмечает он в комментариях, – а христианская метафизика определяет духовно-нравственную антропологию, от которой, в свою очередь, зависит подлинное содержание социально-политической деятельности&qu
ot;[3]. При этом вспоминаются слова И.С. Аксакова, говорившего о Тютчеве, что Откровение Божие в истории "всегда могущественно приковывало к себе его умственные взоры"[4]. О своем мистическом восприятии судьбы России Федор Иванович откровенно заявлял, например, во втором письме доктору Густаву Кольбу: "Нет, милостивый государь, не об апологии России пойдет речь в моем письме. Апология России!.. Боже мой, эту задачу взял на себя превосходящий всех нас мастер, который, как мне кажется, выполнял ее до сих пор с достаточной славой. Истинный защитник России – История, в течение трех столетий разрешавшая в ее пользу все тяжбы, в которые русский народ раз за разом ввергал все это время свои таинственные судьбы…"[5].

В одной из своих работ, посвященных писателю, Б.Н. Тарасов справедливо пишет: "Тютчев принадлежит к наиболее вдумчивым представителям отечественной культуры, которых волновала в первую очередь (разумеется, каждого из них на свой лад и в особой форме) "тайна человека" (Достоевский), как бы не видимые на поверхности текущего существования, но непреложные законы и основополагающие смыслы бытия и истории. Такие писатели пристальнее, нежели "актуальные", "политические" и т.п. литераторы, всматривались в злободневные проблемы, но оценивали их не с точки зрения абсолютизированных модных идей или "прогрессивных" изменений, а как очередную историческую модификацию неизменных корневых начал жизни, уходящих за пределы обозреваемого мира"[6].

Ф.И. Тютчев был, пожалуй, одним из первых русских, который искренне, убежденно и в то же время смело выразил свои взгляды на взаимоотношения Европы и России. Оценивая авторский пафос второго письма поэта к доктору Густаву Кольбу, И.С. Аксаков отмечал: "Нельзя не признать, что с появлением этой статьи Тютчева впервые раздался в Европе твердый и мужественный голос Русского общественного мнения. Никто никогда из частных лиц в России еще не осмеливался говорить прямо с Европою таким тоном, с таким достоинством и свободой. <…> Он на чужбине явился передовым Русским – даже для Русских в самой России…" [7]. Ф.И. Тютчев в этом письме пытался корректно и аргументировано указать редактору немецкой газеты на несправедливость журналистов в оценке исторических взаимоотношений Европы и России, на искаженное их представление в прессе, на откровенные недоброжелательства в оценке российской действительности. Свои наблюдения над высказываниями европейской прессы о России поэт обобщил в записке, направленной императору Николаю I. "Разве современное поколение так заблудилось в тени горы, что с трудом различает ее вершину? – риторически вопрошал автор записки и тут же отвечал: – Впрочем, не надо забывать: веками европейский Запад считал себя вправе полагать, что в нравственном отношении он единственный в мире, что он и представляет целиком всю Европу. Он рос, жил, старел с этой мыслью, а теперь вдруг обнаруживает, что ошибся, что рядом с ним существовала другая Европа, его сестра, возможно младшая сестра, но, во всяком случае, совершенно законная, одним словом, что он является лишь только половиной великого целого. Подобное открытие представляет целую революцию, влекущую за собой величайшее смещение идей, которое когда-либо совершалось в умственном мире"[8].

Следует заметить, что подобные мысли высказал также А.С. Хомяков в статье "Мнение иностранцев в России", опубликованной в четвертом номере журнала "Москвитянин" за 1845 год. "Недоброжелательство к нам других народов, очевидно, основывается на двух причинах: на глубоком сознании различия во всех началах духовного и общественного развития России и Западной Европы и на невольной досаде перед этою самостоятельною силою, которая потребовала и взяла все права равенства в обществе европейских народов. Отказать нам в наших правах они не могут: мы для этого слишком сильны; но и признать наши права заслуженными они также не могут, потому что всякое просвещение и всякое духовное начало, не вполне еще проникнутые человеческою любовью, имеют свою гордость и свою исключительность. Поэтому полной любви и братства мы ожидать не можем, но мы могли бы и должны ожидать уважения. К несчастью, если только справедливы рассказы о новейших отзывах европейской литературы, мы и того не приобрели" [9]. Тем не менее именно Тютчев "первый осветил историческую жизнь Запада светом Русской, христианской, православной мысли, – первый заговорил с западным обществом языком Русского и православного, и н

Рекомендуем почитать ►
Разное, Любовь в лирике А. Блока

Об авторе: dimasey